— Вот и гуляй!

Я свистнула. Спрыгнула с подоконника. Поправила шнурки. И пошла — «гулять».

— Стой, — негромко сказал Быков. И заорал. — Тебе говорят, идиотка!

Я затормозила. Приподнявшись на локте, он смотрел на меня с бешенством.

— Опять тебе что-то стукнуло? Ну?

— А ты что, не знаешь? Пошевели мозгами!

— Так. Зачем — тебе — это — нужно?

— Что?

— То! — свирепо сказал он.

— Затем что другого ничего не нужно. Ну ты как хочешь, конечно…

Быков вновь уставился в потолок.

— З-забавно… И как?

— Знаю. Я пошла.

— Сядь.

— А что?

— А то.

Медленно, с трудом сел. Рожа измятая, красными пятнами. Тусклые глаза.

— Ну? — спросила я.

— Ага, — сказал Быков.

И зевнул.

Минут через двадцать после отъезда электрички по вагону быстро прошагал проводник, предупреждая уже охрипшим голосом:

— Граждане пассажиры! Здесь всякое случается. Убедительная просьба — всем лечь и прикрыть головы.

Ошеломленные таким предложением люди пытались что-то выяснить, но он, отмахиваясь, уходил от нас, вещая свою "убедительную просьбу". Пассажиры нерешительно переглядывались. Кое-кто поосторожнее или поопытней уже расстилал на полу газеты.

— Ложитесь-ложитесь, — сказали и нам, — сейчас будет дело.

— Димитрий! — быстро скомандовал Быков. — Под скамью! Динго, на пол!

Он вытянул длинные ноги, успел еще переругнуться с теми, кого они потревожили на той стороне, и вдруг резко, больно ткнул меня носом в пыльный пол электрички, да еще локтем сверху придавил. Не успела я возмутиться — раздался грохот выбитого стекла, кто-то вскрикнул и пошло-поехало громыхать-звенеть-бухать по всему составу. Я с трудом раскрыла зажмуренные веки, попыталась поднять голову. Но Быков, ругнувшись мне в ухо, надавил сильнее, чуть не свернув шею, и я осталась лежать так — прижавшись щекой к грязному полу и вздрагивая при каждом новом грохоте…