
Для начала дедушка объяснил Клайву, что Олден Осгуд жульничал. Он должен был закрыть глаза и спрятаться за высохшим вязом у колоды на целую минуту, пока не сосчитает до шестидесяти. Это позволило бы Клайви (так звал его дедушка, и мальчик не обижался на него, хотя полагал, что будет драться с любым мальчишкой или мужчиной, осмелившимся так назвать его, как только ему исполнится двенадцать лет) и всем остальным спрятаться. Клайви все еще искал место, куда бы деться, как Олден Осгуд досчитал до шестидесяти, повернулся и поймал его, когда он пытался протиснуться - в качестве последней возможности за груду ящиков из-под яблок, беспорядочно сложенных за сараем, где пресс для изготовления сидра казался в темноте машиной для пыток.
- Это было несправедливо, - сказал дедушка. - Ты не стал спорить и поступил правильно, потому что настоящий мужчина никогда не спорит и не обижается. Это не к лицу мужчинам или даже мальчикам, достаточно умным и достаточно смелым, которые способны найти другой способ выйти из положения. И все-таки это было несправедливо. Я могу сказать так сейчас, потому что ты не сказал этого тогда.
Лепестки с яблонь касались волос старика. Один из них задержался в ямке под кадыком и походил на драгоценный камень - очень красиво. Некоторые вещи красивы сами по себе, а вот этот лепесток выглядел просто великолепно, потому что у него слишком короткая жизнь: через несколько секунд его нетерпеливо смахнут, и он окажется на земле, ничем не выделяясь среди своих собратьев, такой же безымянный, как и они.
