– Да-а? – протянул он.

– Но об этом я расскажу вам в другой раз. Сейчас я хотел бы добавить только одно, если я хорошо вас понял. Огромное наше солнце остывает, и борьба за существование на Дрии протекает гораздо острее и болезненнее. Вас же, землян, как я вижу, природа щедро облагодетельствовала.

– Вот то-то и оно! – ответил он живо. – В этом наша сила и наша слабость. И потому мы первым делом должны были возвратиться к стереотипу жизни прежних исторических эпох. Осуществление этой задачи стоило нам двух веков огромных усилий. Вы не представляете, сколько средств мы затратили, чтобы вернуть Земле облик, который в течение тысячелетий так легкомысленно искажали…

– Неужто это так важно? – спросил я скептически. Он почувствовал иронию и быстро взглянул на меня.

– Нет-нет, это не возврат к примитивной жизни. Мы усовершенствуем формы нашей современной цивилизации. И самое главное для нас – это общность человеческого рода, его цепей и идеалов. А вторая основа, на которой крепнет (ну хотя бы в настоящий период!) наша человечность, наша нравственность, – это искусство.

– Искусство? – переспросил я недоверчиво. – Что общего имеют эти проблемы с искусством?

– Как что? Разве на Дрии нет искусства?! – изумился Мишель.

– Конечно, есть…

– Какие виды? – перебил он нетерпеливо.

– Самое древнее – живопись. За ней идет музыка. И, как продукт новейших достижений цивилизации, – кино во всех его разновидностях, включая экранное воспроизведение наших мечтаний и чаяний.

Последние мои слова его явно заинтересовали. Расспросив меня более подробно, Мишель воскликнул, что это чудесно. Однако, поразмыслив, добавил без энтузиазма: