- Я - исследователь, Алла, пойми. И ни к чему другому не приспособлен. Ну на кой черт мне их торговля? Я не умею, не люблю и не могу торговать, пусть даже инсулином. Я же не виноват, что наука теперь никому не нужна.
- Отца ты оттолкнул, приличную работу тоже... Как жить? Боренька, ведь нам по 30 лет, вся жизнь впереди. Я, между прочим, поездить хочу, мир посмотреть. Одеваться. Завести ребенка. Жить без нужды, по-человечески. А твоя наука твоя нас едва кормит. Тебя зовут в приличную фирму, на полноценный заработок. Ну чем тебе не угодил "Корвет"?
- Не угодил и все, - отрезал Буланов.
- До чего ты тяжелый человек. С тобой стало совершенно невозможно разговаривать.
- Ну, извини, Алик. Пойми, именно сейчас я и не могу уйти: мне нужно докончить работу. И тогда я уйду. Но не раньше.
- Ну, ладно, занимайся своей химией, но неужели так трудно восстановить отношения с отцом? Я не понимаю.
- Мы с мамой слишком много вынесли, чтобы вот так легко все забыть. И я прошу тебя не впускать его в дом без моего ведома!
- Не кричи на меня! - гневно сверкнув глазами и обдав его волной тонких духов, она удалилась в ванную.
Поле боя снова осталось за ней. Он ничего не мог с собой поделать, хотя прекрасно знал этот её неотразимый прием. Когда возразить по существу было нечего, она немедленно пускала его в ход. Буланов мгновенно остывал, раскаивался и сдавался: он любил её.
- Извини, - и в этот раз пробормотал он и укоризненно добавил: - Ты тоже не шипи.
Через час они помирились, да и куда было деться друг от друга в малогабаритной квартире. Она вышла из ванной, он - из кухни, и они столкнулись в узком коридорчике.
- Прости, - прошептал Буланов и, обняв её за плечи, привлек к себе. Алла послушно повернулась к нему, и он, уже не сдерживая себя, сорвал с её плеч тонкий халат и ощутил губами чистую и гладкую, как у ребенка, кожу.
А потом у них была длинная ночь с жаркими признаниями и клятвами. Он то исступленно ласкал её, то, не отпуская от себя, погружался в дремотное забытье. Потом снова приникал губами к её горячему влажному рту.