Но знаю почему, но мне не хотелось рассказывать об этом ни нашим ребятам, ни учителю и вообще никому.

- Ладно, Женя, - это учитель меня впервые по имени назвал, а так все называют меня по фамилии: Линьков. - Я вижу, у тебя тайна есть.

- Нет, Николай Иваныч, никакой тайны у меня нет.

Я говорил очень спокойно и сам удивлялся, откуда у меня такое спокойствие, потому что прежде я всегда волновался, когда хотел что-то скрыть. А теперь вроде все изменилось, ироде я стал сильнее и старше. Мне даже показалось, я стал выше ростом, но это, конечно, ерунда - за несколько дней человек вырасти не может.

Вечером мама жаловалась тете Оле, что со мной творятся странные вещи, что каждую ночь я кричу со сна, а днем как-то странно смотрю на нее и от этого моего взгляда на душе у нос становится нехорошо.

- Оленька, - говорила мама плачущим голосом, - я чувствую, должно произойти что-то нехорошее.

- Оставьте, Зина, - шумела тетя Оля, - вечно у вас какие-то предчувствия. Дитя растет, все растут, и мы с вами когда-то росли. Вспомните себя: вы были лучше? Вы не были лучше.

- Ну при чем тут лучше, - досадовала мама, - я говорю совсем о другом: мальчик изменился. Я перестала понимать его. Раньше он не хотел делать уроки, обманывал меня на каждом шагу, по я все это знала: и когда он не сделал уроки, хотя уверял, что сделал, и когда он обманывал меня, и когда хотел просто что-то скрыть. А теперь мне трудно смотреть ему в глаза. Я стараюсь делать вид, что ничего не изменилось, а он смотрит на меня такими чужими глазами, что становится холодно под ложечкой.

- Может, - тетя Оля заговорила шепотом, и я услышал только последние слова, - ...как вы думаете, а?

- При чем тут девочки, - возмутилась мама, - он еще с Бобиком наперегонки бегает.

Потом возмутилась тетя Оля, потом опять мама, и так они еще целый час болтали обо мне, но я уже не слушал, потому что неинтересно тыщу раз слушать одно и то же.