Нет, вероятно, действительно, мизантропия - это не то слово. У него была целая стройная теория, от которой у меня, способного подчас целые сутки простоять, забывшись, в изумлении над какой-нибудь каменной плитой, только потому, что она сделана человеком пять тысячелетий назад, волосы вставали дыбом. Я не слыву тупицей, напротив, близкие твердят мне, что я не лишен остроумия, в научных дискуссиях (прошу простить мою нескромность) не раз добивался блестящих побед, но спорить с ним мне ужасно трудно. Словно мы говорим на разных языках - его и мои доводы, не сталкиваясь, непрестанно расходятся. Во Время спора, хоть он исходил из тех же, что и я, предпосылок, у меня возникало ощущение, что дискутирую с электронной машиной - в нее тоже вложены человеческие мысли, но она мгновенно преобразует их в коды, при посредстве которых сообщает мне свои неопровержимо верные и в то же время неверные машинные силлогизмы. Это, разумеется, парадокс, но я никак больше не могу охарактеризовать его теории - я, который всю свою жизнь провел в изучении истории человечества. Скажите, могу ли я хорошо работать в своей области, не любя людей, даже тех, которые уже давно перестали существовать? И как я могу согласиться с утверждениями этого холодного, как линза телескопа, человека, которого люди, не знающие его, почитают как одного из виднейших астрономов нашего времени?

Нет, я говорю это не из зависти, и мне даже будет неприятно, если некоторые, прочитав мой рассказ, возможно, перестанут уважать моего приятеля. Просто я - тоже ученый и тоже ставлю истину выше мелких человеческих страстей. Но в его представлении, истина стояла над человеком вообще. В спорах наших он был спокоен, бесстрастен, если же говорить о эмоциях, то это была, в основном, презрительная усмешка, кривившая его губы в те моменты, когда я бил по столу кулаком и был готов вдребезги разнести в божественном ахиллесовом гневе все бьющиеся предметы в комнате. В такие минуты он говорил мне: