Рядом запыхтели близняшки, усердно толкая туда же, вверх. И постепенно, медленно, тяжёлая как людские грехи еловая лапа поднялась.

Из узкой норы в сугробе пахнуло теплом, людским духом и вонью давно не мытых тел. Подоспевшая Вольча сунулась туда, проворно отгребая снег сухими старушечьими руками.

— Агов, есть тута хто живой-то? А ну, ступайте сюдой, да хутчее!

Первыми полезли наружу сияющие яркими разноцветными волосёнками дети, кашляя и перхая от сразу перехватившего дыхание студёного воздуха. Потом несколько старших, а следом уж и старики. Так заведено исстари — себе ништо, дитятам всё.

Лаен стоял под стремительно наливающейся тяжестью еловой лапой, словно тот Чарута-богатырь, что хрустальный свод подпирает, пока Весёнка-мастерица заново рисует на окоёме погрызенную небесным драконом луну. И едва из-под ели задком выползла Вольча да живенько закивала — все, мол — парень неловко скинул с подрагивающего плеча уже непомерную тяжесть. Неловко загребая непослушными губами воздух, с темнеющим от натуги взором он повалился в сугроб.

И каким же счастьем оказалось увидеть до щемящей радости в сердце родную белобрысую шевелюру Вьюжинки, которая проворно натирала ему щёки холодной колючестью снега.

— Вставай, — снисходительно проронила молодуха, которая словно дразнясь уселась на молодого ведуна и приводила того в чувство. — Там есть упокойники, глянь — может, кто просто задохлись?

Что ж тут не понять-то? Ежели кто не слишком ушёл ещё по тропе предков, того при некоторой изворотливости можно и вернуть. Это если пополам в сече не разрубили, или не истёк ещё отмеренный небожителями предел. А кому ж в такие дела лезть-то? Кроме ученика волхва, боле и некому, не попу же… Лаен кое-как встал, отряхнул от снега чуть ноющее после непомерной тяжести тело, и побрёл за Вьюжинкой, незаметно ловя носом остающееся за тою тепло. До чего ж сладко на сердце иной порою…