Сквозь трещину в косяке ничего не проглядывало - разве что стена напротив. Ой как осторожно отворил я дверь. В зале - никого. Теперь все, верно, топают в ризницу. Служба вот-вот начнется. Проповедник, ясное дело, заведет прихожанам свою баланду о старине Йеде. Что за благочестивый был человек. И как заботился о заблудших овечках. Как находил всегда в своем сердце место для беспризорных детишек. Как всех, всех привечал. И сколько народу скольким ему обязано. Йед бы захохотал.

Но я поспел вовремя. Интересно, скольким еще заблудшим овечкам это удалось?

Прикрыв за собой дверь погреба, я скользнул в кладовку. Миг - и я уже там. В кладовке я вырубил свет - а то вдруг придется тьмой оборачиваться. Потом самую-самую малость приоткрыл дверь в ризницу.

Часовней после бомбежки уже не пользовались. Об этом я аж в Чикаго слыхал. Семерых сразу угрохало, а Дикон Уилки получил по морде витражом. Ослеп, грешный. Ризницу все же постарались кое-как приспособить.

Вот ряды складных стульев. От стенки до стенки. А на стульях - все население Литтлтауна. Несколько белых физиономий - вроде моей. Признал я и пару-другую заблудших овечек. Двенадцать лет прошло. А по ним и не скажешь. Но и они ничего не забыли.

Присмотревшись хорошенько, я пересчитал черных. Сто восемнадцать. А всего пару дней назад, когда я еще околачивался в Канзас-Сити, их было сто девятнадцать. Вот он - сто девятнадцатый черный денвильского Литтлтауна. В гробу на козлах. Лежит перед усыпальницей - весь в каких-то цветочках и букетиках.

Ну, здорово, старина Йед.

Двенадцать лет не виделись.

Боже, ты его успокоил! Что, Йед? Где твои шуточки? Может, ухмыльнешься? Ты мертв. Я знаю.

Лежит - и руки сложены на груди. Здоровенные лапы большого ловца сложены, мозолей не видно. Блин! На ногтях поблескивает пламя свечей. Ему наманикюрили ногти! Йед завопил бы как ошпаренный! Еще бы! Проделать такое с работягой, содравшим ногти до самого мяса!