Я успел вовремя. А как другие бродячие коты?

Я закрыл за собой подвальную дверь и скользнул вдоль стены к кладовке - маленькой комнатке рядом с ризницей. Мгновение - и я внутри. Выключил в кладовке свет, на случай если придется почернеть, а затем подкрался к двери напротив. Приоткрыл ее и посмотрел в щелочку на ризницу.

После взрыва бомбы церковь пришла в полную негодность. Слухи об этом распространились аж до Чикаго: семеро убитых, дьякон Уилки ослеп - ему попали в глаза осколки стекла. Службу приспособились проводить в ризнице.

Там рядами стояли складные стулья. На них сидело население Малого города. Два ряда вокруг стен. Одно-два белых лица, как у меня. Я узнал и кое-кого из бродячих котят. Двенадцать лет прошло: вид у них был вполне преуспевающий. Но они не забыли.

Я смотрел и подсчитывал черных. Сто восемнадцать. Несколько дней назад, когда я был в Канзасе, их было сто девятнадцать. Теперь сто девятнадцатый чернокожий житель негритянского района Данвилла лежал, окруженный цветами, в гробу, установленном на козлах в центре ризницы.

Привет, старый Джед.

Двенадцать лет - подумать только!

Боже, до чего ты спокоен. Ни ухмылки, ни смешочка, Джед. Ты умер, Я знаю.

Он лежал, скрестив на груди руки. Большие заскорузлые лапищи-грабли сложены мозолями вниз.

Ногти поблескивают в свете свечей. Матерь Божья, ему сделали маникюр!.. Старый Джед просто взвыл бы: сотворить такое с человеком, который всю жизнь грыз ногти почти до мяса!

Лежит себе в ящике, уставив носки начищенных черных кожаных туфель прямо в потолок; курчавые, черные с проседью волосы прижаты к шелковой обивке гроба (восемьдесят два, а волосы до сих пор не белые!); лежит в своем лучшем костюме, в чистенькой белой рубашке с длинными рукавами и в желтом галстуке. Как на витрине. Смотрит, небось, сейчас на себя с небес он всегда в них верил, смотрит на себя, этакого красавчика, и горделиво ухмыляется.