- Форточку открыть? Форточку мне нельзя, - проскрипел старик. Простужусь, помру. А у меня ещё есть дела. Грехи замаливать, - старик сухо, неприятно засмеялся, брызнув слюнькой. Розовая нижняя челюсть задрожала. Герман постарался отвести глаза: непристойный голый подбородок с несколькими седыми волосёнками выглядел как-то особенно гадко.

Аркадий Яковлевич Шапиро с кряхтением приподнялся и сел в кровати, кое-как пристроив спину на продавленной жёлтой подушке.

- Что, Гера, стариков не любишь, - вдруг сказал он. - И правильно. Старость - страшная вещь. Но для души - полезно. Это надо потрохами почувствовать, что прах ты еси... - старик выдержал паузу - и в прах обратишься. Вот так. Сам-то как в плане здоровья?

- Как обычно. Сердце, как всегда, но это врождённое... а так вроде живой, - вежливо ответил Герман.

Крошечная комнатка, где доживало свой немалый век угасающее светило советской астрофизики, напоминало внутренности обувной коробки: со всех сторон давила теснота от ненужных посторонних предметов. Рядом с узенькой девичьей кроватью лежали какие-то ящики. В углу возвышалась капельница, похожая на никелированную вешалку. На подоконнике громоздились горшки с кактусами, подпирающие друг друга оббитыми рыжими боками. Аркадий Яковлевич, продав огромную профессорскую квартиру на Крещатике, оставил там библиотеку, а вот кактусы зачем-то забрал...

Окно было наглухо закрыто чёрной тряпкой. В одном месте, впрочем, всё же нашлась предательская щель. Остренький лучик раннего утреннего солнышка бил от здания Оперы, протыкал спёртый воздух с пылинками, и падал на облупившийся дверной косяк.

В красном углу поблёскивала сусальным золотом икона Богоматери.

- Вот мы и говорим про старость, - Герман попытался повернуть разговор в прежнее русло. - Русские постарели...

- Не-ет, Гера, это с русскими не старость. Это грехи в гроб тянут. Тяжёлые, неискупаемые, - старик отчётливо пукнул под одеялом. - Бог возлюбил Россию, дал ей Святое Православие.