- Плохая метафора... Шприц - он с разным бывает, так сказать, содержимым. Иногда, знаете ли, лучше от укольчика воздержаться...

Герман вспомнил Яну и её проблемы, нахмурился, потом медленно кивнул. Аркадий Яковлевич, приняв это за согласие, назидательно поднял палец:

- Народ переживает естественную стадию своей жизни. Усугублённую, как я уже сказал, многочисленными грехами молодости... Нам не новый пассионарный толчок нужен, а монастырь. На всю страну один большой монастырь. На хлебе и воде. И в сокрушении о грехах провести золотую осень свою... - Шапиро чуть подвинулся вверх по подушке.

- Ну вот опять, Аркадий Яковлевич... Не будет никакого монастыря, вообще ничего не будет. Гумилёв ошибался насчёт "золотой осени". Будет кровь, хаос, мерзость. И пустая земля, на которой будут жить другие народы. Если вы нам не поможете, конечно.

Старик завозился под одеялом, устраиваясь поудобнее.

- Я был знаком с Лёвой Гумилёвым. Очень интересный человек, но совершенно глухой. Слушает только себя. А с православной точки зрения, слушающий только себя рано или поздно впадает в прелесть... То есть начинает слушать бесов. К тому же он был антисемит. Знаете, это очень страшно - интеллигентный, вежливый антисемит, обосновывающий свою ненависть к тебе специальным научным способом... - старик снова взялся за стакан, недовольно хрюкнул, глотнул, с шумом втягивая воду.

- Извините, Аркадий Яковлевич, но у него были на это причины, - Герман посмотрел старику в глаза, - и вы их знаете.

- Знаю, - Аркадий Яковлевич почесал лысый подбородок об одеяло. - И как человек, и как христианин - прощаю ему. Не знаю, что бы я сам думал, если б я был русский, и два еврея-следователя разбивали мне шею прикладом... Но я помню ещё и то, что это делалось во имя очередной теории общественно-исторической! Которая была, кстати, ничуть не хуже, чем построения Льва Николаевича.