— Это уже, извините, демагогия, — занервничал Герман, — и вы это прекрасно знаете. В нынешнем состоянии народ не способен ничего хотеть. Идёт обскурация. Русская пассионарность на нуле, даже ниже нуля. Представьте себе: перед вами лежит умирающий. У вас в кармане шприц с лекарством, которое может его спасти. А вы стоите, слушаете его мычание и размышляете, хочет ли он жить.

— Плохая метафора… Шприц — он с разным бывает, так сказать, содержимым. Иногда, знаете ли, лучше от укольчика воздержаться…

Герман вспомнил Яну и её проблемы, нахмурился, потом медленно кивнул. Аркадий Яковлевич, приняв это за согласие, назидательно поднял палец:

— Народ переживает естественную стадию своей жизни. Усугублённую, как я уже сказал, многочисленными грехами молодости… Нам не новый пассионарный толчок нужен, а монастырь. На всю страну один большой монастырь. На хлебе и воде. И в сокрушении о грехах провести золотую осень свою… — Шапиро чуть подвинулся вверх по подушке.

— Ну вот опять, Аркадий Яковлевич… Не будет никакого монастыря, вообще ничего не будет. Гумилёв ошибался насчёт «золотой осени». Будет кровь, хаос, мерзость. И пустая земля, на которой будут жить другие народы. Если вы нам не поможете, конечно.

Старик завозился под одеялом, устраиваясь поудобнее.

— Я был знаком с Лёвой Гумилёвым. Очень интересный человек, но совершенно глухой. Слушает только себя. А с православной точки зрения, слушающий только себя рано или поздно впадает в прелесть… То есть начинает слушать бесов. К тому же он был антисемит. Знаете, это очень страшно — интеллигентный, вежливый антисемит, обосновывающий свою ненависть к тебе специальным научным способом… — старик снова взялся за стакан, недовольно хрюкнул, глотнул, с шумом втягивая воду.

— Извините, Аркадий Яковлевич, но у него были на это причины, — Герман посмотрел старику в глаза, — и вы их знаете.

— Знаю, — Аркадий Яковлевич почесал лысый подбородок об одеяло. — И как человек, и как христианин — прощаю ему. Не знаю, что бы я сам думал, если б я был русский, и два еврея-следователя разбивали мне шею прикладом… Но я помню ещё и то, что это делалось во имя очередной теории общественно-исторической! Которая была, кстати, ничуть не хуже, чем построения Льва Николаевича.