Неприятности начались – и не в первый раз – с яблока.

На белом, без единого пятнышка, столе бабани Громс-Хмурри их лежал целый кулек. Красных и круглых, блестящих и сочных. Знай они, что их ждет, они бы затикали, как бомбы.

– Бери все. Старый Гоппхутор сказал, что даст мне еще сколько угодно, – маманя Огг искоса глянула на свою подругу-ведьму. – Вкусные! Чуток сморщенные, но лежать могут хоть сколько.

– Он назвал яблоко в твою честь? – Каждое слово бабани прожигало воздух, как капля кислоты.

– За мои румяные щечки, – пояснила маманя Огг. – А еще в том году я вылечила ему ногу, когда он сверзился с лестницы. И составила притирание для лысины.

– Не больно-то помогло твое притирание, – заметила бабаня. – И ходит он в таком парике, что живому человеку напялить просто грех.

– Зато ему было приятно, что я о нем забочусь.

Бабаня Громс-Хмурри не сводила глаз с кулька. В горах, где лето жаркое, а зимы холодные, фрукты и овощи всегда росли на славу. Перси же Гоппхутор, первейший огородник, как никто другой умел с помощью кисточки из верблюжьей шерсти устроить садовым растениям разнузданные любовные забавы.

– Он свои яблоньки по всей округе продает, – продолжала маманя Огг. – Чудно, как подумаешь, что вскорости маманю Огг испробует тыща народу…

– Еще тыща, – едко вставила бабаня. Бурная юность мамани была для нее открытой книгой (в невзрачной, впрочем, обложке).

– Ну спасибо тебе, Эсме. – Маманя Огг на миг пригорюнилась и вдруг с притворной жалостью охнула: – Эсме! Да тебе никак завидно?

– Мне? Завидно? С чего бы? Подумаешь, яблоко. Велика важность!

– Вот и я думаю. Это ведь он просто чтобы польстить старухе, – сказала маманя. – Ну а как у тебя дела?

– Хорошо. Просто замечательно.

– Дров на зиму запасла сколько надо?

– Почти.

– Славненько, – протянула маманя. – Славненько. Они посидели молча. На подоконнике, стремясь вырваться на сентябрьское солнышко, тихо колотилась бабочка, разбуженная неосенним теплом.