– Ты спишь, Антония?

– Знаешь ведь, давление, как всегда, не дает заснуть. Голова гудит, гудит…

– Может, поговорим?

– Лучше бы помолчать, но раз уж тебе так хочется…

– Да, нам надо поговорить. Я обязательно должен поговорить с тобой, Антония. Рассказать тебе уйму невероятных вещей. Мне даже страшно начинать разговор об этом. Ведь я все время слежу за Мортилией.

– Я заметила. Зачем ты это делаешь, Альфред?

– Слежу за ее поведением, жестами, примечаю все. И страшно мучаюсь, Антония. Знаю, что это не нормально. Теперь уже она и сама это видит – и смотрит на меня с укором. Будто хочет сказать мне: папочка, оставь же меня, наконец, в покое! Я приезжаю сюда отдохнуть, а ты ходишь за мной по пятам, словно сыщик.

– И зачем тебе все это?

– Обещай, что не будешь смеяться надо мной. Может, все это – лишь причуды моего больного мозга. Ведь, как тебе известно, я не вполне нормален – после истории с чудищем… Послушай, Антония, я знал Мортилию до ее рождения!

Ты городишь чепуху, Альфред.

– Может, все это и чепуха, но я действительно знал Мортилию до ее рождения. Я знаю, что она может сделать в любой момент и как и почему она это сделает. Знаю наперед каждое ее слово, каждое движение. Откуда же я мог знать все это, Антония?

– Тебе так кажется. Мы это называем галлюцинаторной ретроскопией.

– Называйте как хотите, но для меня Мортилия – часть моего прошлого. Часть моей прошлой жизни в Гринфильде. Я знаю о ней очень многое, чего мне никто не сообщал. Вы с нею тайком переписываетесь, не правда ли, Антония?

– Ну и что тут такого, необычного? Она же моя дочь.

– Она написала тебе, что у нее есть друг, не так ли, Антония?

– Ну да, Альфред. Пора. Ей восемнадцать.

– И этот ее друг работает в банке, да, Антония?