Вот значит как… Значит, действительно, никто не мог уцелеть.

К горлу подступил комок. Слова выходят бессильные, придушенные:

— И что же вы с ним сделали… с этим человеком? Пытали его ребёнка?

— Татьяна, — укоризненно качнул головой Алан, — сейчас обходятся без драматических эффектов. Я ведь говорил — время героев ушло. Он предал вас. И он будет жить с этим. Спокойно и без мелодраматизма. А вы подумайте, что же такое творится с Россией, если сколько-нибудь организованная оппозиция может существовать здесь лишь на американские деньги?

Я прикусила губу. Как хотелось, чтобы он врал!

Неужели два с лишним года мы были только муравьями, копошившимися под надзором опытных «биологов»? Все превращалось в ненужную, самоубийственную бессмыслицу…

Я потянулась к чашке механическим движением… Очень хотелось расплакаться… Было бы куда легче, если бы на меня орали. Грозили… Но мне сочувствовали.

Ради чего? Ради чего мы все погибнем?

Взгляд Алана — серьезен. И слова его падают, будто гири на чашу весов. Тяжелые и верные:

— Россия — больна. И она может умереть. Если растратит силы в напрасных судорогах. Я не хочу этого. И вы не хотите. — В глазах его — искренность: — Сила любой страны — человеческий потенциал. Чтобы страна жила — лучшие должны спастись. Должны спастись вы, Татьяна. Должны жить и работать те молодые люди, встреча с которыми назначена у вас через пять дней. А они погибнут. Рано или поздно. Если мы с вами им не поможем.

— Какая трогательная забота… И чем же… мы им поможем?

— Для начала поверьте мне.

— Во что я должна верить?

— В то, что им ничего не грозит. Если я найду их раньше, чем некоторые из моих коллег.

— А не проще было обождать эти пять дней? Вы ведь знали о встрече. Могли проследить… И обошлись бы без моей помощи.

— Вы — умная девушка, — улыбнулся Алан, — но о многом и не догадываетесь. К сожалению, я — не всемогущ. Приходится учитывать кое-какие факторы. Вы, наверное, привыкли считать американцев единой враждебной силой. Но они — тоже разные.