Я взглянула на его запекшиеся, треснутые губы:

— Принести воды?

— Спасибо… Не повредит.

Никакой посуды, естественно, не было. Стащила с себя куртку и подставила под струю. Торопливо донесла до раненого. Он успел сделать несколько глотков, прежде чем вода просочилась на пол.

— Спасибо, — опять поблагодарил. — Теперь будет легче.

— Как тебя звать?

— Николай.

Сколько ему лет? Трудно определить возраст, когда лицо — сплошные ссадины и синяки.

— Здорово ты их разозлил…

— Пожалуй, — согласился Николай. — И сказал-то — пустяк… Объяснил Фатееву, кто он такой.

— Похоже, ему было неприятно, — качнула я головой, не зная, плакать или смеяться.

— Кто-то же должен сказать ему…

— Ты серьезно?

— Всякий человек имеет право на истину о себе.

— А если этот… давно не человек?

— И это тоже истина.

Надо же, какой блаженный.

— Стоит ли за такое умирать?

— Всякая правда не даётся легко. Только ложь ничего стоит. — Изуродованное его лицо снова осветилось улыбкой. Доброй и бесхитростной.

Удивительное безумие…

— Ты слишком рано хочешь уйти, — вдруг произнес, не спуская с меня пристальных зрачков.

Я напряглась. Если здесь есть видеокамера, микрофон тоже должен быть.

— Они ничего не услышат, — успокоил Николай, — и не увидят. Ничего, кроме того, что им положено слышать и видеть.

Ну да. Всё начинает проясняться. Похоже, Алан считает меня дурочкой, если думает, что я куплюсь на такую чепуху.

— Сомневаешься, — понимающе вздохнул блаженный. — Приподнялся и сел на полу. Махнул искалеченной рукой: — Гляди.

«Придурок», — подумала я, отступая к противоположной стене, но тут же замерла. Потому что его раны начали быстро затягиваться. Без шрамов, без следов. Даже чёрная запёкшаяся кровь будто впитывалась в кожу.