- Николай Николаевич, как могло получиться, что немцев пустили чуть не до Москвы, потом отогнали а летом опять будут они наступать?
- Остановят их. Пробудилось сердце нашей земли. Ранили они его, брат.
- А где это сердце, Николай Николаевич?
- Оно большое, сердце земли. Ни севере, где озера как небо просторны, а люди высоки и светловолосы, - там сердце земли нашей. И на юге, где ветры бегут от края степи до края моря, - там сердце это бьется в каждой груди человечьей. И много восточнее, до самого Тихого океана, живо это сердце.
- А почему мы к мосту не идем, Николай Николаевич? Все ждем... Ясно ведь, где охрана стоит и пулеметные гнезда. Разве сил у нас мало?
- Ты когда, брат, хлеба досыта ел, помнишь?
- Когда подводу отбили у конвоя.
- Ну вот видишь... - сказал Велихов, как-то странно хмыкнув. - Вот видишь, - снова повторил он, как будто от слов Кузнечика ему стало неловко. - А насчет моста дело не такое уж ясное. Знаешь, сколько времени строили его?.. Два года. Такие мосты уничтожают тогда, когда их нельзя оставить. Для нас же. Посмотри: развалины вокруг, пепел землю присыпал, и люди точно рожь, которую скосить легко - трудно вырастить.
Пауза. Шорох шагов. Огонек самокрутки. Стихающие голоса. Молчание.
Я подумал о лагере. И снова угадал: представил его точно таким, каким увидел через несколько минут. Заметно стемнело. Дорога как бы шла по морскому дну, привела она к площадке с землянками, с большим квадратным сараем. Внутри сарая горел костер, вокруг лежали толстые бревна-скамейки, в углу стояла бочка с водой, над ней висел на гвозде корец, с края которого стекала прозрачная капля - стекала, но, не успев упасть, застыла от холода, отражая красные угли костра, всплески света от искр летучих.