— Живите сто двадцать лет, пресвятой отец! — воскликнул Ршава.

— Спасибо на добром слове. Поверь, я тебе благодарен, но сто двадцать лет я не проживу. В моем возрасте уже не начинают долгих исследований по толкованию священных книг Фоса. Мне неизвестно, кто меня сменит, это решать синоду и автократору. Зато я хорошо представляю, кто может стать преемником моего преемника.

— Да? И кто же? — Слова патриарха стали вдруг такими трудными для понимания Ршавы, будто старец перешел на язык варваров-халогаев, живущих севернее и без того далекой Скопенцаны.

Ршава всегда вспоминал, как Небул в то мгновение улыбнулся его наивности:

— Кто? Конечно же ты.

От возраста указательный палец вселенского патриарха скрючило, но не до такой степени, чтобы он не смог направить его прямо в грудь Ршавы.

— Я?! — переспросил молодой священник внезапно севшим от волнения голосом. — Я никогда не хотел стать патриархом. И никогда не думал об этом. Почему я?

— Скромность делает тебе честь, святой отец. — Небул усмехнулся. — Почему ты? Ты образованный. Ты умный. Прости уж старика за откровенность, но ты умнее и образованнее, чем положено быть в твоем возрасте. Это одна сторона монеты. Другая же состоит в том, что у тебя есть родство с императорской семьей. Автократор наверняка захочет сделать патриархом человека, который может хорошо руководить храмами и не намерен ссориться с ним.

— Он может и не получить того, что хочет! — Ршава отличался вспыльчивостью, когда затрагивали его честь, и еще большей горячностью, когда дело касалось чувства долга. — Я буду делать то, что сочту правильным и должным, невзирая на последствия.

— Понимаю. Но все равно кровь взывает к крови. Я считаю, что ты станешь патриархом — если сделаешь то, что следует, прежде чем наденешь золотое облачение. И ты должен проследить за тем, чтобы великое искушение жизни разрешилось тебе во благодать. — Небул улыбнулся, использовав слова символа веры в новом контексте.