- А? Что? Ах, да... Приговор выносится на Йом Кипур. Ты не понимаешь, что это такое. К счастью, - папа Веня через силу улыбнулся и добавил как-то растерянно: - А я вот понимаю. Я еще помню, как таким же маленьким мальчиком, как ты, меня научили...
Он замолчал, внимательно посмотрел на Мотю, вдруг потрепал его по курчавой головке и сказал:
- А впрочем, сынок, не слушай. Я просто расклеился за последнее время. Товарищ Сталин приказал ведь держать Киев любой ценой, а наши-то и не удержали. Вот я и расклеился... то есть, очень сильно расстроился, сынок! Так что все это не имеет абсолютно никакого значения...
- Что не имеет? - не понял Мотя.
Отец присел перед ним на корточки и, глядя прямо в глаза, ответил честно, словно взрослому:
- Да все это. Говорю же, расстроился я. Очень расстроился, пойми!.. Кроме того, все наши близкие уже умерли: бабушка Дора, дедушка Ицик, мама. Одни мы с тобой остались. Но я, конечно, не имею права так говорить, потому что обязан позаботиться о тебе. Так что прости меня, малыш, если что не так. Я виноват - прости.
Это было настолько необычно (то, что умный взрослый папа Веня просит прощение у него, маленького мальчика), что Мотя вновь опешил. А отец как-то виновато заглядывал ему в глаза и таинственно нашептывал:
- Ты прости меня, сыночек! Простишь, а?!
И тогда, справившись с замешательством, Мотя проговорил:
- Конечно, папа.
И добавил то, чего и сам от себя не ожидал, но что родилось где-то в глубине души:
- И ты меня прости, папочка.
Большие карие, немного навыкате глаза папы Вени как-то странно выпучились, на лице появилось такое выражение, точно он собирался воскликнуть в приступе восхищения: "Вот это да-а-а!.." Впрочем, держалось это выражение лица всего пару секунд.