А пошла она, подумал Райс. Завод работает и выдает больше, чем предполагалось, и Райсу давно пора в отпуск. На его взгляд, у всякого, кто не сможет найти, как развлечься в 1775 году от Рождества Христова, мозги давным-давно отсохли.

Он встал, вытирая руки батистовым платком, чтобы избавиться от нанесенной ветром сажи.

На холм, чихая и безумно раскачиваясь, вскарабкался мопед. Сидящему на нем парнишке, похоже, с большим трудом удавалось удерживать на педалях ноги в туфлях на высоком каблуке и одновременно прижимать к себе правым локтем огромный переносной стереомагнитофон. Накренившись набок, мопед остановился, и Райс узнал музыку, несущуюся из кассетника: симфония № 40 соль-минор.

Увидев, что Райс направляется к нему, парнишка убавил громкость.

— Добрый вечер, мистер управляющий заводом, сэр. Я не помешал?

— Нет, все в порядке, — Райс глянул на стрижку «ежиком», которая заменила вышедший из моды парик. Он уже видел этого мальчишку у ворот — тот был одним из завсегдатаев. Но лишь теперь, благодаря музыке, все стало на места. — Ты Моцарт, верно?

— Вольфганг Амадей Моцарт, сэр.

— Будь я проклят! Ты знаешь, что это за пленка?

— На ней стоит мое имя.

— Да. Ты это написал. Или правильнее сказать, написал бы. Лет через пятнадцать.

Моцарт кивнул.

— Она так прекрасна. Мне не хватит английских слов, чтобы описать, каково это — слышать ее.

К этому моменту большинство «приворотников» давно бы уже попытались что-нибудь толкнуть. А паренек, напротив, производил приятное впечатление. К тому же неплохо владел английским. Стандартный словарный запас туземцев не выходил за рамки «радио, наркотики и трахаться».

— Ты сейчас поедешь в город? — спросил Райс.

— Да, мистер директор завода, сэр.

Что-то в этом пареньке притягивало Райса. Может, энтузиазм, блеск в глазах. К тому же он, как ни крути, был одним из величайших композиторов всех времен.