-- Конечно, серьезно.

Я знал, как сильно моя жена не любит, когда ей возражают, но иногда ощущал необходимость заявить свои права, хотя и понимал, что чрезмерно при этом рискую.

-- Памела, -- резко сказал я, -- я запрещаю тебе делать это!

Она спустила ноги с дивана.

-- Артур, кем это ты прикидываешься? Я тебя просто не понимаю.

-- Меня понять несложно.

-- Что за чепуху ты несешь? Сколько раз ты проделывал штуки похуже этой.

-- Никогда!

-- О да, еще как проделывал! Что это тебе вдруг взбрело в голову, будто ты лучше меня?

-- Ничего подобного я никогда не делал.

-- Хорошо, мой мальчик, -- сказала она и навела на меня палец, точно револьвер. -- Что ты скажешь насчет твоего поведения у Милфордов в Рождество? Помнишь? Ты так смеялся, что я вынуждена была закрыть тебе рот рукой, чтобы они нас не услышали. Что ты скажешь?

-- Это другое, -- сказал я. -- Это было не в нашем доме. И они не были нашими гостями.

-- А какая разница? -- Она сидела, глядя на меня своими круглыми серыми глазами, и подбородок ее начал презрительно подниматься. -- Не будь этаким напыщенным лицемером, -- сказала она. -- Что это с тобой происходит?

-- Видишь ли, Намела, я действительно думаю, что это гнусно. Я правда так думаю.

-- Но послушай, Артур. Я человек гнусный. Да и ты тоже -- где-то в душе. Поэтому мы и находим общий язык.

-- Впервые слышу такую чепуху.

-- Вот если бы ты вдруг задумал стать совершенно другим человеком -тогда другое дело.

-- Давай прекратим весь этот разговор, Памела.

-- Послушай, -- сказала она, -- если ты действительно решил измениться, то что же мне остается делать?

-- Ты не понимаешь, что говоришь.

-- Артур, и как только такой хороший человек, как ты, может иметь дело с гадюкой?

Я медленно опустился в кресло, стоявшее против дивана; она так и не спускала, с меня глаз. Понимаете, женщина она большая, с крупным белым лицом, и, когда она глядела на меня сурово -- сот прямо как сейчас, -- я -как бы это сказать? -- погружался в нее, точно утопал в ней, будто она была целым ушатом со сливками.