Вместо того, чтобы почтительно стоять, пока Герон излагал свою просьбу, они сели рядом с ним на стулья, и тот факт, что он не возражал, достаточно ясно демонстрировал, что он считает их лицами одного с ним статуса. Герон не представил их, но это соответствовало обычаю, — пока они не получили временные гражданские удостоверения, официально они не существовали. Бавис Кноль отметил для себя их имена, когда они называли себя писцу, и — сам не зная почему — запомнил, что темноволосого звали Белфеор, а светловолосого, худощавого — Паргетти.

Когда они ушли, у него было странное чувство, что Белфеор глубоко заглянул в него, выведывая тайны, которые Бавис Кноль оставил бы при себе. Естественно, подобная мысль была чепухой. Но все же она беспокоила.

Огромные двери аудиенц-зала закрылись; улаживать еще какие-то дела сегодня было не нужно. Слуги немедленно принялись вносить из боковых дверей скамьи для вечернего собрания, расставляя их группами для различных родов и кланов. На стенах вместо обгоревших до головешек укрепляли ярко пылавшие факелы. Хотя царапанье скамей по каменным плитам оскорбляло его слух, Бавис Кноль не покинул трона.

Завтра…

Внезапная острая боль пронзила его грудь. Он словно погрузился в эту боль; он чувствовал, как сердце стучит все медленнее и останавливается, а в глазах темнеет. Хватая ртом воздух, он преодолел приступ.

Все еще тяжело дыша, он украдкой осмотрелся. Кажется, никто ничего не заметил. Он был таким, каким был всегда, — естественно, постарше и с глубокими морщинами на лбу, но все еще крепким и статным. Но рука Божья уже проникла в его тело и сжала сердце, — предупреждая.

Бавис Кноль, глава рода Паррадайл, правил в Карриге уже восемнадцать лет, и за все это время никто не сумел побить короля. С каждым годом король становился сильнее, крепче и хитрее. А Бавис Кноль тщетно ждал, когда и с ним произойдет то же самое.

Существовало ли более ясное предостережение, нежели тень смерти, чтобы показать ему, как он заблуждался?