В одном из узких и смрадных тупичков Пустыньки, шадизарского воровского квартала, под раскидистым тополем с пыльной кроной притулась небольшая хижина. Впрочем, назвать это строение хижиной, лачугой или, тем более, домом, значило бы оказать ему слишком большую честь; скорее эта хибарка напоминала нечто среднее между собачьей конурой и сараем, где у рачительного хозяина хранится всякий хлам — того сорта, что использовать нельзя, а выбросить жалко.

В этом логовище была единственная комнатушка с земляным полом, тесная и грязноватая; в ней с трудом помещались ложе, с которого свисал потертый ковер, пара кривоногих табуретов, некое подобие стола, сбитого из неструганных досок, и шкаф, самый солидный предмет обстановки, занимавший едва ли не четверть всей каморки. Шкаф, безусловно, знавал лучшие дни, но теперь резьба на нем потрескалась, краска облупилась, цветные стекла, украшавшие дверцы, исчезли, и зиявшие на их месте дыры казались пустыми глазницами в отполированном ветрами и дождями черепе. Шкаф, однако, был еще прочен: массивное сооружение семи локтей в высоту и пяти в ширину могло прослужить еще немало лет. Во всяком случае, шкаф пережил бы владельца этого убогого жилища, который мог закончить свой земной путь либо на виселице, либо под топором палача, либо в одном из шадизарских каналов, самом грязном и мерзком, где воды мешались с нечистотами.