А был тот Министр в меру лыс и в меру волосат, в меру щедр и в меру скуп, и праздников им было положено в меру, и в меру родили хлеба – иначе ведь зерно станет до обидного дорого, и оттого защербит по заморской торговле.

Одно лишь было в нем не в меру – он был настолько мудр, что все мог решать сам, и никто в королевстве не мог придумать ничего более разумного, нежели он. А потому Первый Министр… Нет, он не отстранил от себя всех этих многочисленных действительных и статских советников, от которых толку было не слишком-то много. Нет и еще раз нет! Будучи мудрым, Первый Министр и теперь, как и прежде, подолгу сиживал в Совете и внимательно выслушивал их советы, кивал, соглашался, отмечал дельные мысли… а потом издавал указ, который, как на грех, всегда совпадал с тем, что советовал ему его собственный разум, а не советники.

И вот тогда-то, выслушивая многих, а поступая все же по-своему, Первый Министр и стал издавать указы еще мудрее прежних, ибо теперь он сам, без переписчиков, где надо ставил точки, а где надо – многоточия. Вот так – …

И тем не менее, как мудрый человек, он не забывал награждать усердных и корить нерадивых советников. И делалось это порою всенародно, дабы подстегнуть усердие.

Однако подстегнулось не усердие, а нечто другое. Многим из тех, кто удостоился похвалы Первого Министра – а это действительно были лучшие из ненужных советников – так вот, многим из них вскорости стало до крайности обидно, что всегда, в любом вопросе, мудрее всех мудрый Первый Министр. Значительно мудрее. Но отчего это, почему? Почему этот очень умный человек так не по-человечески умен? Не может быть, чтоб все было так просто, спроста; тут непременно что-то сокрыто!

И стали вспоминать.

Однако по всем воспоминаниям очень умный человек был таким же, как и все остальные. Просыпался он не раньше других да и ложился не позднее прочих; ел, пил, говорил «спасибо», был чист на руку и всегда вставал с той ноги…