Бегом вниз. Дома никого — чашка Музы так и стоит, на кухне — готовый ужин, только кусок не лезет в рот.

— Муза! Да где же ты?

Тишина в ответ. Тучи собрались, среди ясного неба, и вот уже дождик — стучит, шепчет, хлещет. Василий набросил плащ, и выбежал на улицу. Во двор, то есть. Никого, дождь всех прогнал по домам. Сам не понимая, зачем, он почти бегом добрался до той самой остановки, где некогда оторвал клочок с телефоном Кальяненко.

На остановке, кроме самого Василия, оказалась сухая горбоносая старуха под древним чёрным зонтом. Василий бросился к столбу.

Пусто. Давно уже заклеили то объявление. Вот тут оно было, вот тут! Он оборвал наклееное поверх — нашёл. Восемь необорванных хвостиков.

— Обрывать-то зачем? — поинтересовалась старуха сочным басом. — Я старалась, старалась. Для людей старалась, между прочим.

— Извините, — смутился Василий, только сейчас осознав, что без зонта, а плащ вскорости промокнет, а ноги уже промокли. Вот ведь хлынуло!

Молния ударила совсем рядом. Василий невольно пригнулся, когда гром потряс окружающее пространство, а старуха даже не пошевелилась. Ого!

— Ищешь кого? — поинтересовалась старуха, запустив руку за пазуху своего плаща. Добыла оттуда пачку «Беломора», точным ударом ногтя выбила сигарету. Просто цирк! — Ступай домой, Василий, ступай. Никого сейчас не найдёшь.

— Вы знаете, как меня зовут?!

— Афанасьевна всё знает, — старуха добыла зажигалку. Говорила невнятно, с папиросой в зубах. — Ты ж каждый день на работу ходишь той же дорогой. Ступай, ступай, ещё простудишься, — и отвернулась.

И Василий послушно побежал домой. Всё верно, ходит одной и той же дорогой, а вот старуху эту не припомнит. Впрочем, их никто не замечает. Это они всё замечают и всё знают. Проклятье!

* * *

Дома стало уныло и скучно. Музыка не помогала. Василий сел за стол, на котором лежала стопка бумаги и авторучка, взял авторучку. Ничего не лезло в голову. Ну совсем ничего. Представил себе то, о чём говорила Муза, или кто она там, и стало ещё тоскливее.