– Прекрати! – не выдержал я. – Что там еще подтверждается?

– Как сказал Бернард, у меня в организме обнаружились «крайне увеличенные макрофагоциты». И он подтвердил анатомические изменения. Так что мы с тобой на этот счет не заблуждаемся.

– Что он собирается делать?

– Не знаю. Думаю, он сможет убедить руководство «Генетрона» возобновить работы в моей лаборатории.

– Ты этого хочешь?

– Дело не только в лаборатории. Сейчас я тебе покажу. Перестав пользоваться лампой, я изменился еще сильнее.

Он расстегнул халат и сбросил его на пол. Все тело у него было расчерчено белыми пересекающимися линиями. На спине вдоль позвоночника эти линии уже начали образовывать твердый гребень.

– Боже правый! – вырвалось у меня.

– Еще немного – и мне уже нельзя будет появляться нигде, кроме лаборатории. В таком виде невозможно бывать на людях. А в больнице, как я говорил, просто не поймут, что со мной делать.

– Но ты… Ты же можешь переговорить с ними, сказать, чтобы они действовали не так быстро, – предложил я, понимая, что произношу весьма странные вещи.

– Да, могу. Но они не обязательно меня послушаются.

– Я думал, ты для них бог или нечто вроде этого.

– Те, кто подключился к моим нейронам, на самом деле не очень важные фигуры. Просто исследователи или что-то в этом духе. Они знают о моем существовании, знают, кто я такой, но это не означает, что они убедили тех, кто стоит на верхних ступенях иерархической лестницы.

– У них идут дебаты?

– Похоже на то. Однако все не так плохо, как тебе кажется. Если вновь откроют мою лабораторию, у меня будет и дом, и рабочее место. – Он выглянул в окно, словно высматривал кого-то внизу. – У меня больше никого нет. Кроме них. И они ничего не боятся, Эдвард. Никогда в жизни я не чувствовал ни с кем такого родства. – Снова блаженная улыбка. – Я в ответе за них. Я им как мать.