— Посмотри-ка, Игнатий Корнеич, чего это за артефакт басурманский такой, — сказал он, протягивая ему шпагу.

Купец. Точно купец, подумал Шурик, глядя как тот, кого назвали Игнатием Корнеичем, молча принял у хозяина шпагу и придирчиво начал осматривать ее со всех сторон. Осмотр занял добрых пять минут, после чего купец вернул ее боярину, утвердительно кивнув:

— Да, Афанасий Максимыч, сие достоверно есть шпага, или же эспада, распространенная на Европе как оружие благородного, боярского сословия.

Боярин тоже кивнул, словно копируя его движение, и, обернувшись к Шурику, спросил:

— Как попало к тебе это оружие, юноша?

Шурик еще раз оглянулся, ища поддержки у Данилы Петровича — единственного знакомого ему здесь человека, ставшего вдруг чуть ли не родным, и, уловив ободрительный взгляд того, начал.

Цепкий еловый корень, коварно замаскированный белым покрывалом, схватил его за ногу и со всего маху приложил лицом к снежному насту, жесткой, колючей корочке, оплавленной теплыми южными ветрами и отполированной студеными северными, как обычно с завидным постоянством сменявшими друг друга в декабре.

Шурик, сердце которого трепыхалось словно перепелка, попавшая в силок, сплюнул снег и осмотрелся. Широкая лесная просека, обрамленная могучими, вековыми елями, загибалась в сотне метров впереди, повторяя контур береговой линии озера, тянущейся в версте от нее. Несмотря на темноту, едва лишь только начавшую разъясняться первыми робкими сумерками, следы отряда Данилы Петровича, преследовавшего шляхтичей, просматривались совершенно отчетливо. Они тянулись вдоль просеки и терялись за поворотом.