– Я сегодня на мели. Еще десять. Больше не могу. Дня через три-четыре одно дельце собираюсь провернуть. Вот с этого навар будет.

Помолчали. Философ налил еще по чашке, дал ледяной воды вприхлебку, открыл коробку киевской помадки. Кофе черный, без сахара, как у воспитанных людей. Но ведь глупо его несладким пить, да?

– Миша, можно один маленький нескромный вопрос? Один нескромный вопрос небольших размеров?

– Твой четырнадцатый нескромный вопрос за сегодняшний день - позволяю.

– Да. Так вот, неужели правда собираешься из-за одной философии пойти на душегубство? У меня - ясно, у меня мать. И я бардак этот кромешный ненавижу. У Гордея - отец… У нас понятные, сиротские у нас причины…

– А что у Степы с отцом? Я как с вами в октябре 93-го познакомился, так лишнего не спрашиваю, сударь мой. Но это не означает, что вопрос о его… мотивах меня не интересует.

– Я полагаю, тебе не стоит про это знать. Неприятная история. А шибануло его здорово.

– Хорошо. Я не могу настаивать. Я тебе, конечно же, верю. Теперь по поводу философии, душегубства et cetera. Напрасно сомневаешься. Классика учит: старушек - топорами. Мне, как ты, любезный друг, знаешь, проценты у процентщицы отбирать незачем. У меня другое. Я ощущаю себя деталью огромного и невероятно сложного часового механизма…

– Винтиком?

– Чушь. Не перебивай. Представь себе, что механизм приводится в движение маятником. А за маятник борются две огромные силы. Две глобальные силы. Когда одна из них… перегибает палку, слишком долго задерживает маятник на своей стороне, механизм портится. И показывает нонсенс. Когда-нибудь все изнашивается. У всего есть свой последний срок. Придет конец и нашим часикам. Но до поры они должны работать естественным порядком. По программе, которая в них изначально заложена.

– Большим часовщиком, значит.

– Можно назвать и так. Я предупреждал: механизм чрезвычайно сложен.