— Как будешь действовать, лейтенант, если с фронта появятся немецкие танки? — спросил он свысока.

Павел обстоятельно изложил несколько вариантов, заготовленных им на случай боя и с танками, и с пехотой противника, однако все его «углы обстрела», «зоны поражения» и прочую артиллерийскую премудрость Вайнштейн пропустил мимо ушей, поскольку она не укладывалась в его сознании.

— Так, лейтенант, — подытожил комиссар, с трудом дослушав доклад. — От каждого орудия надо сделать отдельную гать, чтобы в случае опасности быстро вывезти пушки в тыл.

— Я не собираюсь отступать, — сдержанно ответил Дементьев. — Здесь мы хорошо замаскированы, а на дороге батарею в момент расщелкает немецкая авиация. У нас есть одна гать, этого достаточно. А если делать мосты от каждого орудия, это будет слишком заметно с воздуха.

— Ты не умничай, а выполняй! — комиссар побагровел.

— Я буду делать то, что считаю нужным, — твердо заявил Павел. — Я отвечаю за своих людей и за свои орудия!

В пылу спора он случайно коснулся кобры пистолета, и Вайнштейн, заметивший это движение, истолковал его по-своему.

— Мальчишка… — зло прошипел он, а потом бочком отступил, резво вскочил на коня и покинул батарею.

Дементьев вытер вспотевший лоб. Он вновь почувствовал молчаливое одобрение солдат, видевших эту сцену, и был готов отстаивать свою правоту перед кем угодно, хоть и понимал, что его горячность может выйти ему боком. И вышла — мстительный Вайнштейн вычеркнул строптивого лейтенанта из наградных списков.

Пришла зима, холодная и голодная. Немецкие снаряды и бомбы падали теперь куда реже, но голод был рядом, и от этого врага не спрятаться было в сырых землянках, тускло освещаемых похожим на лезвие ножа пламенем коптилок из снарядных гильз или тлеющими фитилями из телефонного провода, к утру покрывавших изможденные лица солдат густым слоем сажи. От голода кружились головы; люди вываривали мясо павших лошадей и жадно глотали воздушно-мягкую безвкусную массу, и праздничным блюдом казался суп из ворон, на которых шла настоящая охота.