Стычки на выступе продолжались, патрули сообщали о появлении все новых групп противника, и ночь для дивизион-майора выдалась очень тяжелая. Ситуация была самой худшей из всех, какие можно представить – штаб не располагал данными о возможностях противника, да, собственно, и о его намерениях. Что это было – непреднамеренный контакт? Разведка боем? Или речь шла о спланированном вторжении в пределы Земной Ассоциации? И откуда они взялись, эти неземляне?

Да, потом постепенно все прояснилось, и оказалось, что, по большому счету, произошло недоразумение, вызванное разным мировоззрением, специфическим толкованием некоторых процессов, не совпадающим в определенных моментах восприятием действительности. Те события не были тщательно подготовленной агрессией, направленной против Земной Ассоциации. Лумийцы просто осваивали территории, которые издавна считали своими, даже не подозревая о том, что в тех местах уже обосновались земляне. Все это стало известно потом – а тогда, в первые часы, дивизион-майор Малайн не знал ни черта. Но выступ удерживал, и руководил своими парнями, и делал все, что обязан был делать… вернее, что мог. Всю ночь. Ту, самую длинную первую ночь. Не позволяя себе думать о сыне – и постоянно думая о нем, единственном сыне, Артисе… Сын, плоть от плоти, самая родная кровь…

А утром обнаружилось, что пленник мертв. Охрана была на месте, проникнуть в помещение никто не мог, ни через стены, ни через пол, ни через потолок; да и вообще, даже муха (водись здесь мухи) не залетела бы на территорию штабного комплекса незамеченной – при пяти уровнях защиты с самом совершенной, сверхчувствительной сигнализацией. И тем не менее…

Тело пленного лумийца мешком лежало на полу, и жизни в нем было не больше, чем в мешке. А в углу, прислонившись спиной к стене, сидел на корточках еще один лумиец – голый, тонкий как червяк, покрытый какой-то слизью, с такими же жабьими, ничего не выражающими глазами.