— День граненого стакана, что ли? — подсказала я. — Или триста лет русской балалайке?

Видно, Дрюне мысль моя понравилась, и он ухватился за нее. Не говорить же, в самом деле, даме, что он просто напивается в обществе друга!

— Ага, этой самой… балалайки, — выговорил Дрюня и усиленно закивал головой.

— Ладно, поверила, — миролюбиво сказала я, а Дрюня просто-таки просиял. — А теперь ты берешь свою «Что делать?» и ищешь другое место, где отмечать столь важный праздник. Понял? Быстро!

Сияние исчезло с Дрюниного лица.

— Что случилось, а, Полин?

— Ничего. Тебе такое вредно знать, а то водка в горло не полезет, будешь всю жизнь чаем баловаться. — Дрюня при этих словах как-то съежился и, прижав к себе поближе бутылку, начал пробираться к двери, на выход.

Как раз когда дверь за Дрюней захлопнулась, в кухню явился Виктор Васильевич, неся в руках бутылку сухого белого вина. Судя по этикетке, вкус у него хороший. Вот, значит, зачем он отлучался. Не хотел гостью водкой поить. Такт имеет, это хорошо.

— Так, Виктор Васильевич, начнем с того, что меня зовут Полина, — с чего начать я не знала, и начала с самого простого.

— Очень приятно. Как я понял, мое имя вам уже известно. Позвольте узнать, откуда? — он мило заулыбался, видно, не часто к нему ходят красивые девушки, и обрадовался.

— Я знаю вашего сына Олега…

— Я так и понял, что вы из-за него пришли. Ну почему ко мне, лично ко мне, не придет такая вот красавица? — он театрально воздел руки к потолку, закатил глаза и томно вздохнул.

Прекратив спектакль, он опустился на табуретку, с которой только что слез Дрюня.

— Что же вас привело ко мне? Долги, разбитое сердце или еще что? А куда же делся мой друг? — как бы между прочим поинтересовался Виктор Васильевич, оглядывая кухню в поисках Дрюни.

— Он ушел, — сообщила я.

— Неужели? — Виктор Васильевич явно расстроился.