Следующим вечером Гайс с несгибаемой твердостью, свойственной безумию, решил вызнать правду.

Пробрался к Старому Дому, где жила Нимарь, затаился в сарае и принялся поджидать Рюка, который, как уверял Нерг, этим вечером был вновь откомандирован к Нимари «с не подлежащими обсуждению целями».

Скрипнула калитка. По дорожке, ведущей к неопрятной сырой образине парадного входа, в арочном декоре которого было что-то от полураскрытой срамной розы, прошагал механик Рюк, выцветший, сутулый, словом, тот самый Рюк, что так же мало походил на героя-любовника, как и на героя-бойца.

«Интересно, ему она тоже заливает про высокое искусство стрельбы?» – ядовито поинтересовался захожий призрак Нерга в голове у Гайса.

В правой руке Рюк нес свой увесистый походный ящик, обитый свиной кожей. Ящик был в лагере предметом культовым, наводившим на солдат священный ужас. Прикасаться к нему можно было только с письменного разрешения Нерга, Рюка или старшего офицера Симелета. За нарушение этого правила полагалось десять ударов плетью (как за изнасилование). За повторное нарушение балбесу светили все тридцать (как за изнасилование знатной дамы). За кражу ящика (или же «за действия, кои могут быть расценены как попытка кражи») преступника ожидало, да-да, четырехступенчатое колесование. Как за убийство равного по званию. Как за саботаж.

В походном ящике Рюка жили его инструменты – возлежали на продольных бархатных ложах отвертки, раскинув стальные ноги, отдыхали надфили, переговаривались, сибаритствуя до времени по фланелевым черным канавкам, местные аристократы, измерительные приборы – циркули, линейки, уровни, отвесы.