— Хочешь повторить? — Голос Нюфы остался таким же спокойным. — Давай. Только это ничего не изменит. Я уже умер. И ты это знаешь.

Да, я знал. Знал хотя бы потому, что в его глазах не было страха. Тот, кто однажды умирал, не боится сделать это вновь. Ему больше нечего терять — все ценное уже потеряно.

Я перевел взгляд на свои руки. Под пальцами пульсировала фиолетовая полоса. Кровоподтек от веревки. Его вид вызвал острое отвращение.

Нет, не к Нюфе.

К себе.

А следом пришло понимание: это чувство не оставит меня — будет преследовать всю жизнь. Накатившая тоска свернулась тугим кольцом и сдавила шею. Ловя ртом воздух, я подумал о том, что смерть, в сущности, не самая страшная штука.

Я не пошел на его похороны. С неба, не смотря на декабрь, падала мокрая гадость, и возле только что выкопанной ямы должно быть было сейчас очень скверно. К тому же Мороз вряд ли бы обрадовался моему появлению на кладбище — весь минувший месяц он старался держаться от меня как можно дальше. Конечно, насколько это возможно, когда учишься в одном классе.

Нет, я ни на грамм не верил, что причина его самоубийства — чувство вины из-за той истории в лагере. Просто Саня, привыкший к всеобщему обожанию, так и не смог смирится с падением своей популярности. Ему словно доза нарику требовалось признание себя небесным светилом — пупом земли и императором вселенной, а тут такой облом…

— Мишечка, приветик! — из-за продуктового магазина, нежданная, как приступ диареи, появилась Лазарева. — А ты разве на кладбище не идешь? — Кажется, Светка считала похороны чем-то вроде светской вечеринки.

— Нет. К химии нужно готовиться.

— Ой, а можно с тобой? — Лазарева подобралась ко мне почти вплотную и теперь игриво теребила замок от молнии на моей куртке.