Сунув гладкий плод в карман, я побрел к лагерю. Лепрекон так и не появился. Видимо, я показался ему не интересным собеседником.

* * *

Они ждали меня в палате. Сидели, по-хозяйски развалившись на кроватях, и громко ржали. Могу поспорить, ржали надо мной. Как только я вошел, Мороз встал. Следом поднялись еще пять человек из нашего класса. Я почувствовал, что ноги налились тяжестью, превратившись в неповоротливые бревна. Мне стало не по себе.

— Ты где был? — с нарочитым дружелюбием спросил Саня.

— Гулял.

— Да ну! — Дрон изобразил удивление.

— Что вам нужно?

— Ты мою флягу, трофейную, не брал?

— Лучше спроси, куда он ее припрятал? — Леня лениво почесал конопатую картофелину, служившую ему носом.

— Зачем она мне?

— Не знаю. Может, молоко в нее собрался наливать, чтобы под партой посасывать.

Снова гогот. Я знал, в такие моменты не нужно ничего доказывать. Лучше молчать. Молчать и ждать, когда им надоест. Можно таблицу умножения про себя повторять или стихотворение вспоминать. Есенина, например: «Друг мой, друг мой, я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем…»

— Короче, где твои вещи?

— Что?

— Сумка где? Шмон у нас — ищем, кто флягу стибрил! — заорал мне в ухо Дрон. Он играл в следователя. Судя по всему, злого.

— Под кроватью.

Леня, словно нехотя, подцепил ногой мою сумку и вытащил на свет. Расстегнул молнию, уверенно засунул свои красные руки, покрытые рыжеватыми волосками, в ворох одежды, начал вытаскивать ее, беря двумя пальцами и швыряя прямо на пол. Я отвернулся. «Черный человек водит пальцем по мерзкой книге и, гнусавя надо мной, как над усопшим монах, читает мне жизнь какого-то прохвоста и забулдыги…»

— Блин, Нюфа, что за тряпье ты носишь! — Мороз презрительно тронул тяжелым ботинком разметавшую рукава клетчатую рубаху. — В магазине для пенсионеров затариваешься?