Полковник Алексеев, естественно, в прокурорских попойках не участвовал. Между ментами и следаками из прокуратуры сложились нездоровые отношения взаимного неприятия и антагонизма. И когда Алексеев из самых благих побуждений попытался пристроить Хилю в прокуратуру, он обратился, по неведению, непосредственно к товарищу Приходько.

Приходько молча рассматривал документы Рахили Самуиловны Шпак, а потом долго, не мигая, смотрел в глаза оробевшего полковника Алексеева.

- Что же ты, Алексеев, врешь, что девка хорошая и такая вот отличница, если она - махровая еврейка?

- А чо, евреи не люди, а? - попытался дерзить Алексеев. - Поймите, я ее даже на детство посадить не могу. Куда я Манохина дену? Уволить его нельзя, он - ветеран. Да и работу он знает, может и прикрикнуть, и ухи надрать при случае. Не могу я девчонку послать вместо него по подвалам клей нюхать!

- Я, пока живой, ни одного еврея, даже бабу ихнюю в прокуратуру не допущу! - ткнул пальцем Приходько назад себя, прямо в портрет Дзержинского.

- А чо, Феликс-то железный тоже был того? Еврей? - опешил Алексеев.

- Не знаю, я с ним не пил, - пошутил Приходько.

- Жалко девчонку, пропадет она с этими колото-резаными бытовухами, ей бы в аспирантуру. Ну, хотя бы в ОБХСС взяли! Так мест там нет, все чо-то туда нынче рвутся. А какая она башковитая! Все бумаги в порядок за неделю привела! Проверка из управления назад себя упала!

- Раньше надо было думать! Иш, в прокуратуру навострилась! Ладно, я не какой-нибудь там сионист, приду как-нибудь, посмотрю на нее.