А я переглянулся с Тама-Нго. Мы с ним телепаты в разной степени, нам понятно, когда человек бредит, а когда — нет. Марсэлл не бредил. Он был весь в досаде, что его не понимают — просто объяснить путем не умел. Сын Грома…

Бедолагу уже совсем, было, собрались тащить к медикам тестировать — он же все пытался им донести про мышек — но спасло его одно обстоятельство.

Из люка его несчастных крыльев высунулась девичья рожица, совершенно прелестная, жутко чумазая и неописуемо злющая. И кричит:

— Марсэлл, зараза! Где тебя носит, я уже больше не могу тут одна сидеть с твоими погаными крысами!

Реабилитировала, можно сказать. Ясно же, что с ума на почве мышек толпой не сходят. И в гиперпространстве женщину не раздобудешь — значит, где-нибудь он да приземлялся. И стая успокоилась насчет Марсэллова умственного здоровья и принялась собирать для него провизию — второпях и пока не вдаваясь в подробности.

А насчет подробностей Марсэлл изложил в штабе. Вечером. Когда все собрались послушать. Он пришел совершенно уже чистенький, бритый, с невероятно огненной челкой, сияющий, с новым зубом, в серебряных штанах и голубой куртке с алым аксельбантом. И народ на него смотрел и душой отдыхал — все в порядке, слава богу.

Ирм говорит:

— Ну и где твои пассажиры?

А Марсэлл:

— Эдит не хочет общаться. Дуется. А мышки пока стесняются выходить…

— Мышки, я говорю, стесняются. Они, ребята, у меня агарофобы поголовно — боятся открытого пространства. Ничего, они привыкнут. Они ко всему легко привыкают. Вы, на всякий случай, у себя сигнализацию пока проверьте хорошенько и замки. Ну просто — на всякий случай. Но — как следует, потому что они очень сообразительные насчет открыть то, что заперто.

Что ты говоришь?! Да нет, что ты! Они же безопасные совершенно. Просто они жили в вечном экстриме, понимаешь? У них же инстинкт, они все тащат в норку. С этим ничего поделать нельзя. Так что — если вдруг, я говорю, если вдруг у кого-то что-то пропадет, вы сразу говорите мне. Я у них в гнезде поищу. И если найду — отдам. Они не обидятся.