Слушайте - вот то, что есть Москва: домашние вещи и там, за окном, и здесь - в зеркале, ради них можно не быть. И в глубине рассыпающихся зданий, в темноте легкого покоя - мы всегда далеко, мы дышим водою: бессмертны. Солнце серое, мышиное, Москвой искрится на ветру.

Светит нам, клубясь, растворяя нас в себе. И тогда на миг - зрите Вы радугу, серую радугу: и Вас нет - нигде, никогда.

ноябрь 1997

Москва: школа.

...Да порой

Говорила

Уныло

С прежним - с прошлым: вода...

Все это

Было,

Было!

Будет

Всегда,

Всегда!

Андрей Белый "Перед старой картиной"

Старое - я.

Тогда я еще пытался захлопать ресницами и, быть может, прошептать что-либо. А захлопать ресницами - ведь это, как будто, теперь - самое главное...

И улыбнуться глазами.

Как, скажем, Ленин умел! Я прочел в книгах об этом. Легкий прищур, чуточку тайны - родной, реальной; брови слегка приподняты, или нет... брови, брови - вернее всего - полуопущены; делается это так - немного к переносице и, не хмуря их, легко вдруг подумать о чем-то загадочно-радостном. И еще раз так. Перед зеркалом.

Вот Ленин и улыбался. Нет же, нет, так его улыбали товарищи скульпторы, художники - вот ведь умиление!

Умиление!

Сейчас он скажет шутку, проявятся ямочки на щечках, узкие глаза откуда-то изнутри вспыхнут - танк такой детский пластмассовый - из щелочек на нас огнями полыхнет - башенкой лба наедет, накатится: м-м-у-у-у я какой: сейчас как: бух-бух-бух!..

Ленин улыбался глазами. Беру его уроки. Учусь так улыбаться. Умиление!

Я отворачиваюсь от зеркала.

Я смущен.

Смотрю на город. Я скучаю по его странному, по старожилам-сторожам, где провода провиснут - турус под столбами пройдет, труста-триста тра-тра-та! - гулко зазвенят фарфоровые набалдашники! Чмох-чмух...