Запиликает телефон в кармане.

Уф...

Вечер уже. Москва лиловеет. Розово-сеpая, она плавно исполняется синюшно-кpасной дымкой и погружается позже в мутную фиолетовую дрему. Раскачивается, ввинчиваясь в землю. Плавно пляшут на стенах домов, на стеклах витрин прохожие, прыскают на них искры фиолетовых фонарей, размотается чей-то шарф, вспыхнет окно и еще одно, и еще...

Но вы бредете по улицам...

Они помнят себя сами.

В детстве были деревянные карусели, они тоже скрипели, раскачиваясь, вы надысь в своем дурацком длинном пальто было влезли в эдакую, качнуться решили - нет: вросла в землю. Вы ухватились за стальной обод руками и подумали: перчатки бы надеть, холодно; и зажглись окна над вами. И стало как-то неудобно, стыдно: что это я... как маленький.. И вы покинули дворик.

Спокойной ночи, Похма!

Но когда-нибудь, когда вас не будет уже никогда, когда там, за великой рекой, вы умрете, но проснетесь снова, потому что ваша маленькая вечность вновь захочет немножечко жить, тогда и только тогда вы вновь возвpатитесь к вашей детской, почти игpушечной Яузе... Зузе-зузи... Слушай, Ленин, меня, милый...

Зуло-ло, зи-ла-ло!..

Я заговариваюсь словно - слова, такие родные порою, знакомые, славные, вдруг - ах! - вспугнули их будто - зверей плотоядных - охотники, врассыпную: искрами смыслы из под копыт их - всполохами - и тают в пространствах: куда вы?!

Но: прочь, старое!..

Слова, слова, - нет, как же так!

Слыв, слав... сла... сло!.. Заламываю руки, словно в степь ненасытную кричу: постойте, стойте вы!

Гоpод соpвется вдруг ветpом южным - к севеpу! Дома, деревья, фонари сорвутся: ниц!

На земь ненасытную: рухну. Бурьян, ковыль - перед глазами замелькают, вдруг - вырастут, вознесутся до небес, и - небо с землею перевернутся!

Рухну - небо с землею: перевернуться!