Мэтр Захариус уже с незапамятных времен выходил из своей комнаты лишь к обеду или когда ему приходилось заниматься проверкой часов в городе. Все остальное время он проводил за рассматриванием многочисленных часовых инструментов, изобретенных большей частью им самим.

Он был весьма искусный мастер, и произведения его высоко ценились во Франции и в Германии. Все женевские часовщики признавали его преимущество над собой, и он был гордостью всего города; о нем говорили:

— Ему принадлежит слава изобретения анкерного хода.

Действительно, благодаря изобретению Захариуса, изобретению, о котором мы еще будем говорить далее, и началось производство точных часов.

После долгой, кропотливой работы Захариус медленно укладывал все принадлежности на место, покрывал стеклом тонкие собранные части и, остановив колесо станка, открывал люк, проделанный в его комнате; наклонившись над ним, он проводил долгие часы, вдыхая с наслаждением испарения протекавшей у его ног Роны.

В один зимний вечер старая Схоластика подала ужин.

И она, и молодой подмастерье ужинали с хозяином. Несмотря на вкусную еду и красивую сервировку, мэтр Захариус ни до чего не дотронулся. Он едва отвечал на вопросы Жеранды, обеспокоенной мрачным настроением отца, а на болтовню Схоластики он обращал так же мало внимания, как на шум волн надоевшей ему Роны.

По окончании ужина старый часовщик встал из-за стола и, ни с кем не простившись не поцеловав даже свою дочь, направился, тяжело ступая, в свою комнату.

Жеранда, Обер и Схоластика несколько минут хранили молчание. Погода в этот вечер была мрачная; тяжелые тучи тянулись вдоль Альп, грозя разразиться в ливень; сильный, порывистый ветер завывал как-то особенно уныло, наполняя душу непонятной тревогой.

— Заметили ли вы, милая барышня, — начала наконец Схоластика, — что хозяин какой-то странный в эти дни? Пресвятая Дева! И как ему может хотеться есть, когда он за весь день не промолвил ни одного слова? Хотела бы я видеть того черта, который сумел бы заставить его говорить.