Шут, выкрашенный в национальные цвета, дудел в дудку, как при царизме.

В который раз за этот день спаситель ощутил странность и, возможно, неправильность мира. Так не может быть, подумал он. Это я и это они. Почему же никто не видит того, что я? Что-то есть в этом от раскрашенной поверхности, под которой слой тьмы. Я слышу гул и только он и есть настоящее. До меня долетают искры и я спрашиваю себя – что это? Спрашиваю так, будто не знаю ответа. А ведь знаю, и все они тоже знают.

– У вас понос? – спросила дама.

– Нет, я просто задумался.

– Да, меня тоже от мыслей пучит, – произнесла дама с интонацией усыхания мозгового вещества.

– Ну, ну, добро пожаловать к нам, – сказал хозяин с интонацией обжорства, отхватил последний кусок и вытер лоснящиеся губы. – Люблю, знаешь ли, поесть.

Спаситель? Тот самый? Привет.

Он протянул руку с пятью ногтями спаситель ее робко пожал.

– Слышал, – продолжал хозяин. – Говорили это много, а мои люди не врут, хотя я им не верю. Хочу значит услышать от тебя. Летать по воздуху можешь? А ходить по воде?

И он поднес к лицу сорокадвухдульную зажигалку, показавшую, впрочем, лишь очередную дулю.

– Да, – просто ответил спаситель.

– Прямо «да» значит, если выкинуть из тут вот окна, полетишь? Если бы чтобы как, ну ты понял.

– Разобьюсь, – ответил спаситель, – умение летать меня лишь посещает. Разве что невысоко над полом.

И он демонстративно полетал над полом, не поднимаясь выше уровня стола.

Стол оставался квадроуголен. Дама наносила на носик слой абсолютно прозрачной пудры. Проигравший углечист раздал приседания и, от скуки, прислонял испачканное лицо к обоям, рисуя на них автопортрет углем. Мгновение дышало ровно и размерено, как на приеме у врача. Спаситель парил. Его лицо приняло мечтательное выражение, обязательное для полетов.