Тяжелая рука легла мне на плечо, и я вздрогнул. «Конец», — мелькнула мысль, но сзади пахнуло знакомым дымком, и у меня сразу же отлегло от сердца.
Хануфрий Оберонович со своей неизменной трубочкой внимательно изучал мою книгу.
— Ерунда, — изрек он, наконец, свое мнение. — Разве так воюют? Атомные болванки какие-то… Страшнее пишущей машинки оружия нет. Это я на себе испытал. довелось мне как-то одному с целой планетой воевать…
В кают-компании мгновенно воцарилась мертвая тишина. Двенадцать пар сгорающих от любопытства глаз уставились на Парсалова.
Хануфрий Оберонович немного помолчал, потом вздохнул, и, бросив: "Погодите, я сейчас", — вышел.
Я уже давно заметил, что привычная обстановка космического полета изменила характер Парсалова. Молчаливый на Земле, здесь он стал намного разговорчивее, и иногда даже без нашей просьбы делился с нами своим богатым опытом.
Вскоре дверь кают-компании открылась, и появился Хануфрий Оберонович с пухлой папкой под мышкой. Он бережно положил ее на стол, развязал тесемки и вынул пачку обгорелых листков явно неземного происхождения.
Парсалов сел в свое любимое кресло, и, не спеша набив любимую трубочку, начал:
— Давно это было. Обследовал я тогда звездное скопление в созвездии Хвостозуба. программа была напряженная, времени мало, и на планеты я не садился; делал вокруг каждой десяток витков, запускал зонды, собирал информацию — и дальше. И вот сижу я как-то вечерком в рубке, трубочку покуриваю и разглядываю на экране, что мне телекамеры зонда показывают. только зонд ниже облаков спустился, как в внизу в лесочке вспыхнуло несколько огоньков, а через секунду экран погас.