Но вот ничто разверзлось и выпустило из себя тщедушную фигурку.

В этот раз была девушка. Маленькая, светленькая, с короткими кудрявыми волосами, она дрожала так, будто в своём воздушном платьице вышла прогуляться — и тут неожиданно случились заморозки. Но здесь холодно не было, отнюдь — а значит, заключил Иван, тряслась она лишь от страха. Мужчины подошли ближе — навстречу им прозвучало робкое:

— Здрас-сь-сь…

— И тебе приветик! — улыбнулся Дима. — Как зовут, красавица?

— Надя… — и добавила зачем-то: — Русская. Из Курова.

— Опля! — радостно воскликнул Дима. — Вань, землячка твоя, вишь?

Иван едва заметно дёрнулся.

— Надо же… — отозвался как-то без энтузиазма. Взял её ладошки в свои — они трепетали, как крылья пойманной голубки. Теперь он видел, что серые глаза пришелицы заплаканы. Спросил: — Ты где жила там? В Курове-то?

— В Лиховом… Новоспортивная, четырнадцать…

— А я почти в центре, на Пушкина… вот ведь как… Надь, а ты не знаешь, там скверик остался ещё? Ну, возле площади… где этот шпиль торчит…

— Да я помню… нету уже. Почти год уже нету, там какой-то торговый центр.

— Вот уроды, — пробормотал Иван вполголоса.

Девушка приникла к нему, тихонько всхлипывая, такая тоненькая и беззащитная; безумно хотелось обнять её, успокоить; согреть, в конце концов.

— Да не дрейфь ты, Надюх, чё там! — подбадривал Дима. — Всё будет путём! Меня, кстати, Димой зовут, а это Иван, нас пугаться нечего, мы тебя щас быстро в курс дела введём, а дальше ты и сама разберёшься, ничего хитрого…

— А сюда ты зачем? — спросил Иван.

Надя подняла на него глаза, и вдруг понесла скороговоркой — будто боялась: если остановится, договорить уже не сможет: