— Что ж, в нем больше не осталось злобы, — поведал я. — Знай себе пялится в телик все дни напролет. В Беличьем Кряже, это такой санаторий.

— Господи, спасибо Тебе за Альцгеймера, — с чувством произнес Хоппи.

Он вернулся к своим тормозам, а я вышел из тени на солнышко и зашагал через пустырь к конторе. Я все еще не спешил приступить к расследованию и потому охотно остановился у накидки из бусин, сладко напоминающей мне о Нью-Йорке, чтобы внимательно ее рассмотреть. Она определенно выглядела немного лучше. Но как же такое могло случиться?

Я присел на корточки и, ничего не касаясь, пересчитал деревянные бусины на четвертой струне от той, что некогда играла роль верхнего края накидки. Их оказалось девять, а прежде, если судить по длине обнаженной струны, там было еще пять или шесть. Достав свою шариковую ручку, я записал «9» на левой руке, чуть выше запястья. Завтра, подумал я, все узнаю точно. У меня появится УЛИКА! Я снова начал ощущать себя адвокатом.

Вернувшись в контору, я достал банку вишневой колы из холодильника, по-прежнему забитого кукурузовкой Виппера Вилла, разлитой в глиняные кувшинчики объемом с пинту. Я никогда не мог понять, зачем он хранил самогон в холодильнике. Возможно, для того (тут я могу лишь догадываться), чтобы пойло не постарело, иными словами, не стало лучше. Потом я разложил на подоконнике своего Коркорана и с тяжким вздохом приступил к расследованию. Когда я проснулся, телефон верещал, как оглашенный.

И это, разумеется, был Ву.

— Ву!

— Разве до тебя не дошло мое послание? — спросил он.

— Как же, дошло, очень приятно было опять услышать твой голос, но я никак не мог тебе перезвонить, — сказал я. — Видишь ли, этот номер заблокирован станцией. Как поживает твое семейство? — У Ву с женой два сына-погодка.

— Они вернулись в Бруклин. Джейн не нравится климат.