Я помню, как Джек напряженно, на ломаном русском произнес:

– Здесь что-то не так, капитан. Ей-богу не так.

Я и сам почувствовал, что не так. Но надо было делать свою работу. Надо было исследовать планету.

Около часа мы потратили на изучение местной атмосферы. Ни черта необычного. Почти, как Земная. Пару часов монтировали оборудование для бурения. А потом, до самого захода Бетельгейзе, мы просидели, глядя, как идиоты на мониторы компьютеров. Все компьютеры абсолютно серьезно показывали, что бура под поверхностью нет.

Но мы ведь своими глазами видели, как бур уходит в поверхность! А по всем показаниям, там, под поверхностью, его не было.

В попытках понять данную странность, мы здорово пополомали мозги. К вечеру они, видимо исчерпав свой потенциал, отказались понимать что-либо вообще. Тогда мы бросили все к чертовой матери, и решили поужинать. Джек сбегал в корабль за тюбиками со жратвой, которые мы не полностью опустошили утром, когда изучали атмосферу, и устроившись поудобней на гладкой поверхности, мы собрались с горя объесться.

И вот тут я испугался. Да и Джек, я думаю, тоже. В тюбиках ничего не было. Они все были пустыми! Я не знаю, как Джеку, но мне в голову сразу пришла, с одной стороны идиотская, а с другой стороны, достаточно обоснованная и пугающая мысль. Я резко обернулся в сторону корабля. Поздно! Джек закрыл люк.

И вот он со вчерашнего вечера безучастно лежит в одних джинсах возле корабля и отрешенно смотрит в небо. Со мною не разговаривает, считая, что он того не достоин. Что это из-за него мы попали в такую заварушку. И если бы его не дернуло закрыть люк, который оставался открытым с самого приземления…

Я пытался его убедить, что это не так. Что он ни в чем не виноват. Что если бы он не закрыл люк теперь, нам бы все равно пришлось его закрыть при отлете. Но Джек ничего не хочет слушать. Он закрывает уши руками. А на этой планете, это ой-как опасно.