Лешка не прореагировал.

— Ну, я спать пошел, — сказал он после паузы. — Вы еще долго?

— Нет, — отозвался Володька. — Поболтаем еще чуть-чуть — и тоже на боковую.

Проходя мимо меня, Лешка шепнул:

— Ложись сегодня с ним, Димыч. На всякий случай… Я кивнул.

Володька вытащил из костра ветку, прикурил.

— Знаешь, Дим, меня это порой пугает…

— Что?

— Рассудочность наша. Это — неразумно, то — нерационально. И верно. Неразумно и нерационально. Только вот попалось мне, помнится, такое определение… Не то у Веркора, не то еще где-то: человек — существо, способное на алогичные поступки. Скажи: ты никогда Армстронгу не завидовал?

— Терпеть не могу джаз.

— Дурак. Я про Нейла. Я вот часто думаю: каково ему было, впервые ступившему на Луну? На не‑Землю? Впервые в чужом мире, и он вокруг тебя, под ногами… Как я ему завидовал, Дим! Я тогда еще совсем мальчишкой был. Да и сейчас завидую. И Крымову со Скоттом — на Марсе.

— Никогда им не завидовал. Понимаешь, они к этому готовились. Долго. Тщательно. Шли без малого всю жизнь. Это мы отсюда им завидуем. Ах, сверкающая почва Луны!.. А для них это работа. Тяжелая. И конечно, интересная. Вот чему можно позавидовать: они место свое нашли, дело свое. А это все… романтика, коя, как известно, «уволена за выслугой лет».

— Шиш тебе! — Избытком вежливости, увы, Володька не страдал.

Мы опять помолчали. Кофе совсем остыл, и я допил его одним глотком.

— Ну, пошли спать, что ли?

— Иди. Я сейчас, только взгляну еще разок на «диво». Эх, Дим, до чего Чошку жалко… Может, вместе сходим?

— Сейчас там все равно ничего не видно. Темь одна. Попозже надо, когда там рассветет.

— Ладно, иди спи, медведь. Спокойной ночи. И не бойся, не сбегу.

Володька ушел. Я забрался в их палатку, она была просторная, четырехместная, не то что наша с Лешкой «ночлежка».