Я отдал необходимые приказы верным людям и пошел в холодную, поговорить.

Встретил он меня с насмешкою, говорил уверенно и нагло. Знал, что послезавтра освободят, обвинение было шито белыми нитками — мы оба это хорошо понимали. Будь я помудрее, не торопился бы, раздумал и рассчитал все так, чтобы он и издох там, в холодной, но тогда — сглупил, повинуясь мгновенному порыву, и состряпал слишком уж глупую зацепку. От такой отвертеться — раз плюнуть, тем паче — невиновному. Теперь нужно было либо отступиться (невозможно! после того, что он совершил — невозможно!), либо действовать смело и быстро.

Но всякая месть — полмести, если тот, кому мстишь, не понимает, что происходит.

Я присел и ухмыльнулся одной из своих самых паскудных ухмылочек.

— Дерзишь! Думаешь, завтра тебя отпустят? Ошибаешься.

Пауза.

Ждет.

— Ты покинешь эти стены, — я картинно обвел руками холодную, — уже сегодня.

Он звякнул цепями:

— Ну и что ж ты задумал, «куманек»?

Ненавижу. Ненавижу, когда меня так называют. Если шуту прощаю — а что сделать, шут и шут — то этому стервецу…

— Не стоит, — сказал я. — Не напрягайся. Я и так расскажу.

— Конечно, — кивнул он, усмехаясь. — Тебе ведь нужно отомстить полностью.

Я рассмеялся:

— «Отомстить»? «Отомстить»! Да я даю тебе шанс, мальчишка! Может быть, единственный шанс в твоей засохшей, скукоженной жизнишке, которая в противном случае промелькнула бы, и никто — никто! — даже не вспомнил о тебе впоследствии.

(Здесь я кривил душой. Это был его единственный шанс. Другого я не собирался ему предоставлять).

Он хмыкнул, но я видел: заинтересовался. В конце концов, это великое желание каждого, единственное, настоящее, заветное, выпестованное: бессмертие. Так уж устроен человек. Знает о том, что неизбежно — рано или поздно — умрет, и именно поэтому хочет до сумасшествия, до одержимости остаться.