– Этого я не знаю. Все доказательства исчезли. Уничтожены, – Палатон обернулся, отодвигаясь от Ринди. – Этот мальчик – все, что у меня есть. Он мог бы рассказать мне.

Палатон надеялся, что Прелат не сможет заглянуть в его душу, не сможет увидеть, что бахдар, который некогда ярко, как солнце, сиял в нем, в Палатоне, теперь исчез, потускнел, угас… и был помещен в душу мальчика, как крохотная искра, сохраненная во мраке. Все, что прежде составляло гордость и отраду Палатона, теперь очутилось внутри другого существа, знающего о своей ноше не больше, чем знал бы камень. Нет, он не сможет отослать мальчика домой – во всяком случае, пока вновь не обретет силу. Но Палатон не мог признаться Ринди. Судьба Верховного прелата была слишком тесно связана с судьбой Паншинеа, который сделал Палатона своим преемником, однако Палатон знал, что сумасбродный император не намерен отказываться от престола. Заявление это было сделано только для того, чтобы сохранить положение в Союзе, до тех пор, пока не укрепится сила самого Паншинеа.

Ринди пошевелился – это движение напоминало пожатие плечами, его можно было принять за протест.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – произнес он.

– У меня нет выбора. А у тебя – у тебя он есть? – если бы Палатон по-прежнему обладал силой, он смог бы видеть, как аура вокруг Прелата вспыхнула ярче, когда Риндалан пытался предвидеть последствия этого поступка.

– Мое предназначение почти исполнено, но твое еще впереди… вне моего зрения… и оно тесно связано с выбором, который ты должен сделать. Ты выбрал слишком поспешно, Палатон.

– Поспешность здесь ни при чем. Этот мальчик жил здесь, в колонии, среди таких же, как он, купленных или похищенных для целей, о которых я могу только догадываться. Он даст ответ, если я правильно задам вопросы. Я не могу отпустить его. Абдрелики ждут того же самого.

Риндалан покачал головой.

– Он изменит нас всех. Может быть, даже облик Чо.