На последних словах не сдерживаюсь — улыбаюсь. Опять… Несмотря на ситуацию не могу не порадоваться. Единственный позитивный вопрос — при всем моем бедственном положении лишь он не перестает радовать. Приятно знать, что не промахнулся в тот раз — действительно угодил сволочи куда мечтал. Очень удачно вышло — подонкам потомство ни к чему. Не иначе как сам Бог помог — без его вмешательства достать гада за нежные места через крепостную амбразуру непросто.

— Скалишься, — зла скверное исчадие?! Водой святой оскал твой сейчас утрем — скалься-скалься! А не перестанешь скалиться, так воду ту подогреем, а то и вскипятим!

Опять водные процедуры?! Да сколько же можно!.. Эх… надо научиться контролировать свои эмоции. Зря я улыбнулся — сейчас опять начнется. Вот ведь наблюдательный гад — улыбка у меня, небось, едва заметна… скорее гримаса легкая; темень в этом каземате почти полная — чадящий светильник в углу помогает мало. Но все замечает…

Поток вопросов прервался, но до молитвы дело еще не дошло. Когда он начинает молиться, мое чувство юмора куда-то прячется. И обычно я при этом ору так, что уголки губ рвутся — нелегко при таких раскладах улыбаться.

Он, вполне возможно, и не злой. Возможно, глубоко в душе не желает мне ничего, кроме добра. Возможно, даже искренне считает, что спасает меня от куда более худшей участи.

Может он и прав…

Я давно устал отвечать на его вопросы — он не слушает ответы, или не верит им. Промолчу я, или в очередной раз сознаюсь во всем — ему безразлично. Он будет спрашивать снова и снова, перемежая допрос молитвами и кое-чем еще… очень нехорошим. Для этого нехорошего у него имеется парочка молчаливых помощников. За все время они ни слова не произнесли, если не считать перешептываний друг с другом.

Уж лучше бы они языки чесали, чем…

Ему все равно — каюсь я, ору от боли, молчу, или ругаюсь на двух языках. Даже то, что один из этих языков в его мире никому неизвестен, ничуть его не интригует. Часами или сутками, монотонным голосом, не громко и не тихо: спрашивает, спрашивает и спрашивает.