— Обоих баронов?

— А вы не помните?! Старого из самострела своего подстрелили. Ох и сильно получилось: болт ему забрало пробил, и из затылка наполовину вышел. Когда шлем попробовали стащить, он снялся с половиной головы — раздробило ему ее. Хитрый у вас арбалет — очень хитрый. По виду и не скажешь что такой сильный бой. А младшего вы изрубили — снесли ему голову с плеч, мечом своим игрушечным. Но и он вас достал… сильно достал. Не будь черного сердца… Вы почти мертвый уже были — кровь даже сочиться перестала… вся вышла. Не было у нас другого выхода.

— А Зеленый?! Где мой попугай?! Живой?!

— А что ему станется? Живой… Когда видел его в последний раз, он больным прикидывался, чтоб налили побольше. Пьет ваша птица будто лошадь после скачки, причем не воду.

— Где он?

— Эх, Дан — да откуда я это знать могу, здесь сидя?

— Верно… И как же вас сюда заперли?

— Когда церковная стража пожаловала, да еще и с воронами, так меня первым делом в кандалы — обычай у них меня заковывать при любом случае. А вас забрали беспамятным. Причем так хитро это провернули, что никто и пикнуть не успел — перед этим с солдатами всех перемешали, а ополченцев и дружинников отослали подальше, дорогу, мол, проверить. В стольный град говорили нам идти, к королю самому, чтобы Кенгуд самолично решал дело о нашем уходе из ссылки, но при этом почему-то не торопили. Я конечно подвох подозревал, да только что поделаю… Где это вам так ноги попортили?

— В подвале вашей уважаемой инквизиции.

— Вот же хорек!

— Не понял?

— Да я о Цавусе — святой страж священного ордена карающих. Он здесь церковным трибуналом заправляет. Тощий, лицо будто лимон испачканный, сутулый, вечно молится при пытках.

— Да — он там за главного был.

— Вас уже успели осудить?

— Нет… Точнее не знаю: не помню, чтобы суд какой-нибудь был. Висел все время на стене.