– Хоть бы слово промолвил, идолище поганое, – с ненавистью сказала сноровисто работающая по соседству с Белецким остроносая женщина бальзаковского возраста, знакомая ему по стихийному базарчику напротив автобусной остановки, где она торговала семечками и сигаретами. – Машет ручищами, скотина, а сам как Муму глухонемое. Эй, ты! – внезапно закричала она, распрямившись и подбоченившись. – Ты нам жрать-то думаешь давать, а? Мы тебе что, роботы, без еды горбатиться?

Кубоголовый стоял, не шевелясь, и совершенно непонятно было, воспринимает он каким-то образом или нет это энергичное обращение. Равнодушие Кубоголового словно подхлестнуло остроносую торговку. Ругаясь себе под нос, она быстро закончила свою борозду, отшвырнула кисточку и губку и, выставив перед собой руки, бесстрашно двинулась на Кубоголового с явным намерением потрепать его за плащ. Ее не остановил ни предостерегающий окрик Петровича, ни испуганные возгласы женщин.

– Ты жрать нам будешь давать, остолоп? Ты жрать нам будешь давать? – гневно восклицала она, решительно приближаясь к инопланетному надзирателю.

– Валентина, не трогай его, он же всех нас сейчас укокошит, а тебя первую! – крикнула, отползая за лунку, какая-то женщина.

Не дойдя двух шагов до Кубоголового отчаянная Валентина вдруг коротко взвизгнула и резко остановилась, словно с размаху наткнулась на прозрачное толстое стекло. Стоявший неподалеку Белецкий видел, что надзиратель даже не шелохнулся, но женщина, прижав руки к груди, начала медленно оседать на землю, заваливаясь на бок. Несколько мгновений над полем висела не нарушаемая щелчками испуганная тишина – все, бросив работу, смотрели на первую жертву, – а потом Валентина зашевелилась, встала на четвереньки, молча отползла от Кубоголового, села и так же молча перекрестилась. Поморщилась, внезапно произнесла: «А ну его к черту, током бьет, зараза», – и стала деловито отряхивать свою спецодежду. Все вздохнули с облегчением.